ICE загоняет Миннеаполис в подполье

Нам прислали перевод статьи о реакции жителей Миннеасполиса на рейды миграционной полиции США. Находясь в условиях схожих с иностранной оккупацией, население отвечает не только уходом в подполье и игрой в прятки с полицией, но также солидарностью с теми, кому грозит опасность. Масштабы самоорганизованного сопротивления показывают насколько действия правительства противоречат народной воле. Власть привычно ставит написанный ею же закон и собственные интересы выше справедливости, устраивая настоящую охоту на мирных граждан. Текст особенно актуален на фоне попыток СМИ создать Трампу репутацию «тираноборца», а также роста мигрантофобных настроений в стремительно правеющих правительствах Европы.

ICE загоняет Миннеаполис в подполье

После рейдов ICEⁱ, применения слезоточивого газа против протестующих и двух убийств «пограничный царь» Министерства внутренней безопасности Том Хоман прибыл в города-близнецыⁱⁱ, чтобы объявить о сворачивании иммиграционного контроля. Однако противостояние лишь переместилось с улиц в подполье, и город по-прежнему находится в осаде. Федеральные службы формально объявляют о сворачивании операции, но на практике лишь меняют тактику — действуют скрытно, усиливают слежку и запугивание. В ответ город мобилизовался: возникли сети взаимопомощи и «быстрого реагирования», волонтёры патрулируют районы, предупреждают о задержаниях, возят людей, собирают деньги на аренду и продукты.

Однако эта солидарность не отменяет главного эффекта — иммигрантские сообщества вытеснены «в тень»: люди боятся выходить, не ходят на работу и в школы, бизнесы закрываются, растут риски выселений. Автор показывает, как сопротивление и страх существуют одновременно, а также проводит историческую параллель между нынешними репрессиями и более ранними государственными насилиями в отношении коренных народов, подчёркивая, что борьба за безопасность и достоинство в городе далека от завершения.

Автор: Габи Дель Валле

Фото: Джек Калифано / The Verge
12 февраля 2026 г., 14:00 GMT+3

Об авторе: Габи Дель Валле — обозреватель по вопросам государственной политики в The Verge. Освещает темы слежки, деятельности Министерства внутренней безопасности США и технологического правого движения.

Миннеаполис оказался вовсе не той зоной боевых действий, которую я ожидала увидеть. В зависимости от того, кто вы и где живёте, иногда, на несколько мгновений, всё может казаться почти нормальным, будто в паре кварталов или соседнем районе людей не травят слезоточивым газом, ICE не устраивают облавы и, как в двух трагических случаях, федеральные агенты не расстреливают людей в упор. Даже сейчас некоторые гуляют с собаками, бегают по делам и за продуктами, встречаются с друзьями на обед или выпить. Повседневная жизнь приобрела зловещий оттенок банальности, потому что Миннеаполис по-прежнему остается городом в осаде. По улицам разъезжают агенты ICE и CBPⁱ (погранично-таможенная служба США), хотя в последнее время их тактика изменилась: Министерство внутренней безопасности больше не действует как оккупационная армия, теперь оно работает как тайная полиция. Агенты изо всех сил пытаются слиться с окружением, выглядеть как те люди, которых терроризируют, но это редко получается. Все знают, что они здесь, что они наблюдают. Но они не везде. Не сразу. Страх в том, что они могут появиться в любой момент, забрать кого-то, арестовать, напасть или убить любого, кто окажется у них на пути.

Эти страхи уже стали реальностью. Детей и родителей хватают на улице по дороге в школу. Людей забирают прямо с работы и по пути на работу — их пустые машины оставаются стоять на улицах, с мигающей аварийкой. И поэтому наиболее уязвимые — иммигранты, которым грозит депортация, и граждане США, усвоившие, что DHSⁱⁱ может (в зависимости от цвета кожи человека) сначала задержать, а уж потом задавать вопросы, — прячутся в своих домах.

Министерство внутренней безопасности (DHS) столкнулось в Миннесоте с беспрецедентным сопротивлением. Жители городов-близнецов сделали всё, что было в их силах, чтобы помешать оккупации. Местные следят за ICE на улицах, освистывают агентов у дверей их гостиничных номеров и выгоняют их из ресторанов. Практически за одну ночь возникла мощная сеть взаимопомощи, которая закрывает базовые потребности семей, вынужденных скрываться. Это повсеместное сопротивление подпитывает победный нарратив о том, как сообщество сплотилось, чтобы защитить своих соседей-иммигрантов, и как «миннесотская доброжелательность» (Minnesota Nice) победила фашизм и ксенофобию.

Это и правда, и неправда одновременно. ICE удалось замедлить, но не остановить. Большинство федеральных журналистов, включая меня, уехали, но история не закончена. Осада продолжается, и она оставила заметную пустоту. Возможно, ICE проиграла битву за общественное мнение, а её операция в городах-близнецах буксует из-за местного отпора, но в одном она добилась своего: посеяла ужас в иммигрантских сообществах Миннесоты, загнав людей под плинтус. Остаётся вопрос, как долго это может продолжаться и как сообществу восстанавливаться, когда всё это закончится.

«Слово “странно” будто недостаточно точное, но другого у меня нет. И оно очень по-миннесотски звучит. Но сейчас жить здесь действительно странно», — говорит мне Кай Шелли, общественная активистка и старшая советница по политике члена городского совета Миннеаполиса Айши Чугтай. Чугтай, лидер большинства в совете, представляет Уиттьер — район, где был убит Алекс Претти.

«Ты идёшь по улице вдоль мемориала Алексу Претти — и у каждого бизнеса табличка: “ICE — ВОН” или “Заходите погреться”, или же они раздают бесплатные бутылки воды и открывают свои туалеты. В этом чувствуется огромная сплочённость и сопротивление, — говорит Шелли. — Очень многие включились в работу скорой взаимопомощи. Но причина всему этому одна: наши соседи-иммигранты не могут выйти из дома, боятся отправлять детей в школу, боятся приводить и забирать их, боятся идти на работу, не могут пойти на работу, боятся просто находиться в своём районе. Бизнесы, принадлежащие иммигрантам, закрываются или скоро закроются. Полный масштаб станет понятен только месяцы спустя». Каждый человек, которого хватают на улице и вырывают из сообщества, вызывает цепную реакцию. Каждый арест — это предупреждение: следующим можешь быть ты.

«Сейчас здесь есть настоящее противоречие. Это жутко и страшно, и в тоже время вдохновляет, ведь здесь есть сопротивление. Всегда и то и другое».

От оккупации не скрыться. О ней говорят все и повсюду. Она видна на каждой улице и в каждой витрине. Как и ответ сообщества. На каждой двери — таблички с предупреждением ICE не входить без ордера. Укутанные в тёплую одежду люди стоят, как часовые, со свистками на шее, охраняя свои кварталы несмотря на минусовые температуры. Компании друзей ездят по району, высматривая агентов ICE, которые патрулируют улицы на машинах без опознавательных знаков. Каждый день утром и после обеда волонтёры в неоновых жилетах дежурят у городских школ, чтобы ученики и родители добрались домой в безопасности. Никто в одиночку не делает всё, но почти каждый, кто выходит на улицу, чем-то занят.

«Я больше не мог оставаться в стороне», — говорит мне Сид, один из трёх человек, патрулирующих угол на Лейк-стрит в солнечный, морозный день. Сид, Кей и их друг, который попросил не называть его имени, дежурят у Karmel Mall — некогда оживлённого сомалийского торгового центра всего в нескольких кварталах от места, где был убит Претти. Делать козла отпущения из сомалийских жителей города, говорит Кей, «отвратительно, особенно учитывая, насколько здесь — да и, уверена, по всей стране — иммигрантское сообщество живое и поддерживающее». Пока мы разговаривали, из Karmel Mall вышел сомалиец, поблагодарил патрульных за работу и предложил им самбусы и чай, чтобы согреться. «С ICE мы можем бороться, а вот с зимой — нет, — сказал он нам. — Я переехал сюда из-за людей. Очень хороших люди, с очень добрым сердцем».

Часть этой инфраструктуры существовала задолго до того, как DHS запустило Operation Metro Surge (досл. операция «Налёт на город») — свою кампанию в городах-близнецах. Движение американских индейцев (American Indian Movement), основанное в 1968 году, вскоре после того, как ICE пришла в Миннеаполис, возобновило вооружённые патрули. Организации взаимопомощи, которые возникли по всему городу во время протестов за расовую справедливость 2020 года, сообщают о всплеске запросов как со стороны волонтёров, так и со стороны тех, кому нужна поддержка. И ещё один факт невозможно игнорировать: люди пропадают. Оказавшись отрезанными от мира, иммигранты по всей территории городов-близнецов вынуждены доверять соседям самые обыденные и одновременно личные части повседневной жизни: отвезти детей в школу и забрать их, купить продукты, а в районах, где ICE особенно активна, даже вынести мусор, чтобы избежать риска быть арестованными между собственным домом и мусорным баком.

Джей Йейтс, организатор из Сети общественной взаимопомощи (Community Aid Network), впервые заметила перемены в середине января. Организация, созданная после восстания, вызванного убийством Джорджа Флойда, с лета 2020 года раздаёт еду и подгузники сотням семей каждую неделю. В начале этого года некоторые постоянные получатели помощи перестали приходить. «Теперь за продуктами для соседей в основном приходят белые, — говорит Йейтс. — Не белые боятся выходить на улицу, если у них есть хотя бы малейшие сомнения по поводу гражданства».

Даже те, кто уверен в своём гражданстве, остаются в зоне риска. Белая кожа и рождение в США не защитили Рене Гуд и Алекса Претти. Власти утверждают, что наблюдатели — часть масштабного заговора, а некоторых протестующих арестовали по федеральным обвинениям; другие говорят, что ICE преследовала их до самых домов. Из-за тотальной слежки большинство людей, с которыми я говорила, просили называть их псевдонимами, часто лишь для того, чтобы обсудить в целом ничем не примечательные вещи вроде покупки продуктов для соседей или создания программ общественного патрулирования.

Появился новый образ жизни. Почти все, с кем я встречалась, говорили, что чувствуют связь со своим сообществом сильнее, чем когда-либо. Но одновременно все говорили и о зияющих дырах. Неизвестное число людей теперь отрезано от мира порогом собственного дома. Как города-близнецы, работающие в тандеме: один не может существовать без другого.

Для Джамилы Кейзар, коренной жительницы городов-близнецов, оккупация ICE напоминает о прежних случаях государственного насилия. «Для Миннесоты это не новость, — говорит она мне. — Я думаю о Джордже Флойдеⁱ, о Филандо Кастилеⁱⁱ, о Даунте Райтеⁱⁱⁱ, о Джамаре Кларке^iv. Это всё — громкие убийства, совершённые представителями силовых структур в нашем городе. И это лишь те случаи, о которых мы знаем, потому что они попали на нательные камеры».

Кейзар, американская психотерапевтка сомалийского происхождения, говорит, что присутствие DHS разбередило старые травмы у некоторых её клиентов, многие из которых и раньше становились жертвами расовой дискриминации со стороны полиции. Мощный ответ сообщества на этот новый кризис, сказала она, оставляет смешанные чувства. «Я часто слышу: “Почему нельзя вернуть всё как было раньше?” — говорит она, — но если спросить сообщества небелых, каково было «раньше», они ответят: “Не очень!” Но я всё равно полна надежды».

Если вы думаете, что это переломный момент, стоит трезво помнить: «надломы» уже случались и раньше. Убийство Джорджа Флойда вызвало протесты по всему миру, но со временем для некоторых людей жизнь вернулась в привычную колею. «Очень легко вернуться к статус-кво, — говорит Кейзар. — Я надеюсь, что все, кто сейчас только просыпается, останутся на плаву и продолжат участвовать в движении, потому что работа останется и после того, как ICE уйдёт».

В декабре прошлого года, вскоре после того как DHS объявило о Metro Surge, Кейзар начала проводить бесплатные воскресные сессии для иммигрантов. «Главное, что я сейчас вижу, — это изоляция и отсутствие социальных связей, с которыми люди столкнулись из-за того, что вынуждены сидеть по домам», — говорит она мне. По её словам, её клиенты больше не могут «просто зайти в кофейню и перекинуться парой слов так, как вы это делаете сейчас». «Я боюсь того, какими будут последствия этого момента и что будет, если всё продолжится в том же духе». Жизнь стала настолько невыносимой для некоторых её клиентов, рассказывает Кейзар, что они начали думать о «самодепортации».

Огромная и очень важная часть городского населения просто пропала. Бизнесы, принадлежащие иммигрантам, вдоль Сентрал-авеню закрыты. Несколько ресторанов осторожно возобновили работу, но предлагают только обслуживание «навынос», чтобы защитить и сотрудников, и посетителей. В одно из недавних воскресений Karmel Mall был почти пуст. «Последние недели тут пустота», — говорит мне владелица магазина женской одежды. Клиенты торгового центра, в основном американцы сомалийского происхождения, перестали приходить, и бизнесам приходится несладко. На ужине в районе Стэндиш в Миннеаполисе ко мне подошла женщина, узнав, что я журналистка, и рассказала, что её племянница преподаёт английский как второй язык в школе, которая стала мишенью «правых агитаторов». Она показала мне последние данные по посещаемости: из 26 детей на первый урок пришёл только один. В городе появились новые граффити — жуткое дополнение к граффити «FUCK ICE» и «ICE OUT», которые теперь повсюду. Нанесённые трафаретом на стены и дорожные знаки, они гласят: «ЗДЕСЬ ЗАБРАЛИ СОСЕДА».

«Я развожу еду семьям, которые не выходили из дома уже шесть недель», — говорит мне Пэм (она попросила не указывать фамилию) за завтраком. Она и семеро её подруг только что вышли с занятия пилатесом («Если собираешься в этом участвовать, нужно успокоить нервы», — объясняет одна из них) и снова вернулись к разговору о том, от чего не спрятаться. Почти все в Миннеаполисе, говорят они, дают отпор. Они уже не первые, кто рассказывает мне про Smitten Kitten — местный секс-шоп, который начал собирать подгузники, продукты длительного хранения и другие необходимые вещи, чтобы раздавать их сообществу. «Я купила две подарочные карты для подруг, — говорит одна из женщин, — и кое-что маленькое для себя тоже, но что именно — не скажу».

Тем утром Том Хоман, «пограничный царь» администрации Трампа, провёл пресс-конференцию и объявил о «сворачивании» операции ICE — с оговоркой, что он «останется, пока проблема не исчезнет». Недавно Хоман сменил Грега Бовино, чиновника Пограничной службы, который руководил операцией в Миннеаполисе, после того как началось сопротивление. (Пресс-конференцию назначили на 7 утра — вероятно, чтобы держать протестующих на расстоянии. Я не успела попасть в список СМИ до дедлайна по подтверждению участия, поэтому смотрела трансляцию из гостиничного номера.) Согласно внутренней записке ICE, утёкшей в Reuters, агентам велели сосредоточиться на иммигрантах с судимостями и рекомендовали воздерживаться от контактов с «агитаторами», которые, как там прямо говорилось, лишь «разжигали ситуацию».

Компания женщин этому не верит. Хоман — «просто Стивен Миллер с пузцом, а Бовино — в костюме, — говорит одна из них. — Они просто пытаются контролировать нарратив. Делают вид, будто всё изменилось, а на самом деле всё по-прежнему».

На пресс-конференции корреспондент правого издания Real America’s Voice заискивающе поблагодарил Хомана от имени «всех людей в Америке, которые за это голосовали, которые хотят массовых депортаций». Он также спросил, планирует ли администрация арестовать «руководство в чатах Signal или WhatsApp, которые организуют атаки на вас, препятствуют вашей деятельности». Хоман отказался отвечать. «Я не собираюсь раскрывать наши карты, — сказал он, — но они будут привлечены к ответственности. Правосудие наступит».

Администрация описывает сопротивление Миннесоты как организованное, иерархическое, финансируемое извне и, прежде всего, опасное. Министр внутренней безопасности Кристи Ноэм обвинила Рене Гуд во «внутреннем терроризме». Стивен Миллер, один из ближайших советников Дональда Трампа и архитектор значительной части его иммиграционной политики, назвал Алекса Претти «внутренним террористом» и «несостоявшимся убийцей». Сообщается, что ФБР анализирует чаты в Signal, которыми местные пользуются, чтобы отслеживать активность ICE.

Беатрис Адлер-Болтон, жительница Миннеаполиса и ведущая левого подкаста Death Panel, рассказала мне, что ICE приезжала к ней домой два дня подряд — в оба раза после обеда, когда она была одна с 11-месячным ребёнком. Адлер-Болтон, которая «поддерживает соседей очень скучными способами», считает, что её выбрали целью из-за её публичной критики ICE, а не из-за работы взаимопомощи. Через два дня после нашей встречи с Адлер-Болтон в Пауэрхорн-парке, федеральные агенты применили там слезоточивый газ против наблюдателей — всего в нескольких метрах от того места, где мы стояли.

В первый раз, когда ICE приехала, «впереди был чувак в этих мерзких грёбаных очках Oakley, у него на коленях лежала большая винтовка, и он держал руки на стволе. Он посмотрел прямо на меня, достал телефон и сфотографировал», — рассказала Беатрис. На следующий день приехало пять машин. По её словам, агенты вышли из автомобилей, обошли её дом и фотографировали через окна. «Они демонстративно давали понять, что они здесь. Это явное запугивание».

Помимо специальной программы Palantir, которая помогает ICE идентифицировать потенциальные цели для депортации, DHS, как сообщается, использует два инструмента распознавания лиц, чтобы отслеживать протестующих и наблюдателей. По данным судебных материалов, у одной женщины, которую сфотографировал агент ICE, через три дня после инцидента отозвали привилегии Global Entry (ускоренное прохождение таможенного контроля США). И DHS, и Министерство юстиции публикуют в соцсетях фотографии задержанных протестующих, называя их «погромщиками».

Все, с кем я встречалась в Миннеаполисе, не согласны с подобной характеристикой со стороны властей. Вместо погромов они говорили о неформальных сетях друзей, которые объединяются, чтобы поддерживать своих соседей.

«Мы строим движение вне традиционного некоммерческого сектора, — говорит Пэм, одна из женщин, с которыми я познакомилась в закусочной. — Оно куда более гибкое и очень локальное».

Пэм рассказывает, что помогла собрать через краудфандинг деньги на аренду жилья для пяти семей в своём квартале. Другая женщина говорит мне, что после того как человека, который чистит снег на их улице, забрали агенты ICE, соседи скинулись, чтобы нанять ему адвоката. Когда подруга из другого города попросила у неё список НКО, которым можно пожертвовать, она посоветовала отправить деньги проверенному местному человеку, который передаст их напрямую тем, кому они нужны. «Отправляйте наличные людям на месте, — говорит она. — Здесь всё держится на доверии».

В утро, когда убили Алекса Претти, Мак*, военный врач в отставке, составляла список продуктов. Она заглянула в один из своих чатов в Signal, увидела новости и сразу же поехала туда. «Ситуация накалялась очень быстро», — рассказывает Мак. После объявления незаконного собрания полиция то выпускала слезоточивый газ в толпу, то оттесняла протестующих назад. Протестующих зажали: с одной стороны их окружил департамент полиции Миннеаполиса, с другой — дорожный патруль штата Миннесота. «Я называю это смертельной воронкой, — говорит Мак. — Есть лишь один вход и один выход».

Протестующие начали звать медиков. «Вот тогда мы и влезли в самую гущу», — говорит Мак. «Мы вбегаем — и я вижу человека, который держится за руку: в неё, вероятно, попала резиновая пуля, нелетальный снаряд. Кисть была раздроблена. Мы её перевязали, потом приехала скорая, и мы помогли вывести человека».

На месте гибели Претти арестовали несколько десятков протестующих. После освобождения из Федерального здания имени епископа Генри Уиппла некоторые могли столкнуться с Джули Проуксом — одним из множества волонтёров, которые стали постоянной частью пейзажа на парковке у Уиппла. Я встретилась с Проуксом морозным утром, когда он расставлял на складном столе горячий шоколад, лапшу быстрого приготовления и разные закуски, чтобы раздавать их и протестующим, и тем, кого отпускают после задержания.

«Я взял неделю отпуска на работе, — сказал он и добавил, что, по его ощущениям, большинство выходящих из здания — граждане США. — Я не знаю их статус. И не спрашиваю. Я просто здесь, чтобы помогать, чем могу».

Мы разговариваем, и Проукс указывает на здание напротив — по его словам, там находятся квартиры для бездомных ветеранов. «У этих людей ПТСР, а теперь тут кое-кто играет в войнушку, разбрасывает химические раздражители и ломает их привычный уклад жизни», — говорит Проукс и добавляет, что продавцы еды, которые обычно работают с ветеранскими службами, теперь боятся отправлять водителей в район Уиппла.

В пятницу утром, в день второго за две недели массового протеста против ICE, я снова встретила Проукса на его привычном месте на парковке у Уиппла. Около пятисот протестующих собралось у федерального здания за бетонно-стальными барьерами, установленными после убийства Алекса Претти. К тому моменту, когда приехала я, их осталось пару сотен. Небольшая группа пела: «Это для наших семей, запертых внутри / Вместе мы избавимся от ICE / Это для наших друзей, запертых внутри / Вместе мы избавимся от ICE». Какой-то мужчина кричал двум заместителям шерифа округа Хеннепин: «Вы защищаете ICE! Лиам в концлагере из-за ICE. Вы понимаете, о ком я говорю. Вы защищаете его похитителей!» Из-за мороза бороды и ресницы протестующих покрывались инеем. Несмотря на холод, на месте были и барабанщики. Двое протестующих в одинаковых розовых противогазах сказали мне, что я пропустила всё самое интересное. Слезоточивого газа не было, зато было много светошумовых гранат. Я спросила, сколько людей здесь было. «Дохрена», — ответил парень.

Две медсестры реанимации в экипировке медиков рассказали мне, что прилетели из Колорадо, чтобы поддержать протестующих. «Я бывшая военная медсестра, и у меня сильное чувство патриотизма. Как ветерана, меня очень задевает, что государство оборачивается против людей”, — сказала одна из них. «Алекс был медбратом в отделении интенсивной терапии. Я не могла просто сидеть и безучастно смотреть, как всё разворачивается».

Медики носят с собой жгуты, перевязочные материалы и кислородные мешки. Мак говорит мне, что всегда берёт с собой медицинскую сумку — на всякий случай. Она выходит волонтёром-медиком «когда того требует ситуация» и старается выходить «на комьют» (патруль на автомобилях) четыре-пять раз в неделю. В последнее время больше нужны патрульные, чем медики, и этим Мак и занимается. Патрульные обычно держатся своих районов и придерживаются определённых правил, но лидеров нет — только волонтёры. «Я из армии, из очень иерархической, бюрократической системы, — говорит мне Мак, — и для меня всё это настолько непривычно, что иногда мне тяжело: я не привыкла работать в системе, где нет иерархии».

В каком-то смысле патруль — это меньше адреналина, чем помощь людям, которых травят слезоточивым газом и в которых стреляют перцовыми снарядами, но и слежка за ICE сопряжена с рисками. Несколько наблюдателей сообщили мне, что ICE угрожала им арестом. Иногда патрульные ведут ICE по знакомым улицам и внезапно оказываются у собственного дома. Они подозревают, что ICE пробивает их номера по базе, выясняет адрес и приводит их туда в качестве предупреждения. Одна женщина показала мне видео, на котором агенты подходят к её машине и угрожают применить спрей от медведей (перцовый баллончик, но пожёстче). Ей удалось это снять благодаря видеорегистратору, который ей подарили несколькими днями ранее.

«У меня был очень сильный стресс», — говорит мне Ник Бенсон, житель соседнего города Бёрнсвилл, вспоминая свой первый опыт патрулирования. В итоге Бенсон решил, что патруль не для него, но нашёл другие способы участвовать. «Каждый находит свою нишу и отдаётся ей полностью», — говорит он. Увлекающийся авиационной фотографией, Бенсон начал отслеживать чартерные рейсы ICE из Миннеаполиса. Я встретилась с ним в солнечный понедельник на верхнем уровне парковки аэропорта, где он дежурит каждый день, документируя, как ICE вывозит иммигрантов из штата.

Мы с Бенсоном наблюдаем, как ярко-синий самолёт GlobalX, чартерной авиакомпании, заходит на посадку у одного из терминалов. Помимо ICE, GlobalX работает по контрактам с частными компаниями и спортивными командами колледжей. «Несколько недель назад один такой рейс GlobalX увёз людей в наручниках в Техас, потом сделал перегонный рейс в Хьюстон, где забрал женскую волейбольную команду Университета Висконсина и затем доставил их обратно в Мэдисон, — срассказывает мне Бенсон. — В тот же день, на том же самолёте».

Направив телеобъектив на терминал, Бенсон объясняет, что мы видим: к самолёту подъехали два фургона. Несколько человек — вероятно, федеральные сотрудники — выходят из машин и поднимаются по трапу. Затем выводят задержанных: у всех наручники на запястьях и щиколотках. Один идёт медленно. Другому понадобилась помощь, чтобы подняться на борт. Всего их 23 — и все в той одежде, в которой их забрала ICE. На одном человеке розовая куртка.

«Иногда попадаются люди, похожие на строителей или рабочих из-за ярко-зелёных худи. А пару недель назад мы видели, как на один из рейсов посадили человека прямо в форме Amazon, — говорит Бенсон. — Они просто забирают наших соседей с улицы и увозят».

Бенсон говорит, что его задача — фиксировать происходящее «в самом узком конце воронки». Это момент между похищениями и депортациями, когда людей, которых ICE вырывает из сообщества, перевозят в центры содержания в Техасе или куда-то ещё. Помимо отслеживания рейсов, Бенсон начал раздавать местным видеорегистраторы, чтобы те могли снимать свои столкновения с ICE. С начала января Бенсон раздал своим землякам-миннесотцам видеорегистраторов более чем на 65 тысяч долларов.

Мак, медик, говорит мне, что у неё тоже лежит видеорегистратор, который она уже несколько недель собирается установить. У неё и других патрульных было слишком много опасных эпизодов, чтобы сосчитать. Во время одного недавнего патруля ICE завела Мак и ещё одного патрульного в незнакомый район. «Я ехала позади другого патрульного, — вспоминает Мак. — Они подрезали его и резко затормозили, потом выскочили из машины с оружием наготове и начали угрожать. Они говорили: “Мы арестуем тебя, если ты посигналишь или свистнешь”».

За неделю, что я провела в Миннеаполисе, со мной ничего подобного не случалось, хотя я старалась выезжать «на комьют» почти каждое утро. В первый день «в поле» люди, которые разрешили мне ездить с ними, удивлялись, как всё было сонно: за трёхчасовой патруль по Уиттьеру мы увидели ровно одного агента ICE, и тот дремал в машине.

«Меня трясёт», — говорит мне Томас, водитель, лавируя по району. Но он признаётся, что тревожность у него теперь постоянная, даже когда он не выезжает. «Вчера я сидел на заднем сиденье и был на телефоне, и я такой: “Это вообще не моя роль!”» Друзья начали называть его Baby Driver (отсылка к фильму «Малыш на драйве»).

Сегодня в Signal дежурит его друг Ларри. В одном ухе у него наушник, чтобы слушать обстановку: бесконечный перечень перекрёстков, описаний машин (слово “Wagoneer” повторяется снова и снова, с характерными для миннесотцев растянутыми гласными) и номеров. «Меня достало, что меня травят слезоточивым газом, — говорит он мне. — Был период, когда меня травили буквально каждый день». Это передышка, но относительная тишина нервирует нас всех.

Сказать, что всё замедлилось, было бы неверно, но всё действительно изменилось. На следующее утро мы припарковались у Уиппла и смотрели, как кортежи ICE на неприметных машинах разъезжаются на день. Если раньше они выезжали группами по пять–семь, то этим утром — парами. Мы кружили по Уиттьеру в поисках ICE — безрезультатно. А вечером кто-то показал мне видео, снятое примерно в то же время всего в соседнем районе: наблюдатели выскакивают из машин и свистят, предупреждая соседей, что идёт задержание. Мужчина бьётся и вырывается, пока агенты ICE пытаются перекинуть его через сетчатый забор. Агенты кричат на наблюдателей, щедро распыляют в толпу перцовый спрей. Один мужчина, явно обозначенный как пресса, стоит в стороне. Агент опускает свой противогаз, брызгает ему в лицо и уходит.

«Они эволюционируют, — говорит мне Мак. — Как только мы начинаем их считывать, они меняют тактику. И они знают, что мы их раскусили, потому что всё время вводят новые ограничения: “нельзя шуметь, нельзя снимать, ордер нам не нужен”».

Тактика сопротивления тоже меняется. Некоторые жители Южного Миннеаполиса начали ставить самодельные «фильтрующие блокпосты» — что-то вроде временных круговых развязок, чтобы замедлять поток и следить за ICE. В одну из недавних суббот около дюжины человек стояли прямо посреди Сидар-авеню, окружённые плакатами, матрасами и деревянными палетами. Чуть дальше по дороге волонтёры в неоновых жилетах раздавали водителям листовки; большинство сигналили и одобрительно поднимали кулак.

Люди отвечают слежке слежкой. Гаррет Гантли, руководитель технологической компании, который живёт в Миннеаполисе уже десять лет, рассказывает мне, что установил по городу сеть из более чем 20 камер. «Я ставил всё это в мороз минус пятнадцать, выходил на улицу и пытался их монтировать», — говорит он.

Сначала Гантли чувствовал себя неловко, когда просил соседей разрешить установить камеры на их территории. Но почти все соглашались. Логика, объясняет он, простая: «Государство и так за мной следит. Почему я не разрешаю этого не соседям?» В отличие от бытовых дверных камер-звонков, сеть Гантли не подключена к облаку. Это сетевая система на основе интернет-протокола.

«Если по-простому, представьте систему видеонаблюдения CCTV, — говорит он. — Владелец участка получает доступ к сети камер только если он согласен поставить камеру на своём здании так, чтобы она смотрела на улицу. Это подход прямого участия. Если ты работаешь как часть сети, ты получаешь доступ к сети».

Камеры установлены на частной собственности, но направлены на «критические зоны» с большим потоком людей. Например, на остановки и оживлённые перекрёстки. «Благодаря этим камерам мы смогли гораздо точнее и быстрее выводить людей на улицы, — говорит Гантли. — Один человек теперь может покрывать обзор в полторы квадратные мили улиц — раньше он бы не смог. Мы уже сорвали с десяток попыток похищений».

Я слышала о том, как агенты DHS пытаются маскировать свои бросающиеся в глаза машины: забрасывают арендованные авто снегом и грязью; ставят на приборную панель мягкие игрушки, едва заметные через тонированное стекло. В субботу мы сопровождали неприметную машину вверх и вниз по Хайавата-авеню; в какой-то момент она остановилась прямо посреди потока, вероятно, пытаясь нас отпугнуть. Я возилась со своим противогазом, стараясь потуже затянуть ремни, чтобы он плотно сидел на голове. Бирки всё ещё висели — до этого момента он мне не понадобился. Мы видели, как внутри машины вспыхивали огни, заметные даже сквозь почти полностью чёрные окна. Это был какой-то типа полицейский автомобиль, и он включил маячок, чтобы оторваться от нас. За несколько часов до этого мы ехали за внедорожником на номерах Флориды. Он от нас удирал, мы следовали за ним, и по дороге проехали мимо небольшой группы протестующих против ICE, дежуривших у Enterprise Rent-a-Car. Когда мы догнали внедорожник, который выехал на шоссе в сторону Уиппла, я заметила на бампере наклейку: «РЕБЁНОК В МАШИНЕ».

С Майлзом, который живёт в Миннеаполисе уже 19 лет, я встречаюсь в пятницу днём. Его обеспеченный район юго-западного Миннеаполиса кажется почти параллельной вселенной: двое младшеклассников идут домой без взрослых, не переживая, что их остановит ICE, и обсуждают, какие суши им больше всего нравятся. Но прихожая Майлза быстро возвращает меня в реальность. Помимо обязательных зимних ботинок и груды курток, вход заставлен бумажными пакетами из супермаркета — каждый доверху набит средствами гигиены и продуктами длительного хранения.

Майлз начал принимать от запросы от соседей ещё в декабре. «Сначала это были разовые штуки — отвезти ребёнка в школу или купить кому-то продукты», —говорит он. Когда началась операция DHS, они занимались «небольшой взаимопомощью и готовились к тому, что дальше может прийти серьёзное вторжение». Он ожидал, что ICE обрушится на Миннеаполис так же, как на Чикаго, Портленд или Лос-Анджелес — другие так называемые города-убежища, где агентство проводило масштабные рейды после инаугурации Трампа, — но Metro Surge стала самой крупной операцией DHS на сегодняшний день, и жители городов-близнецов встретили её беспрецедентным сопротивлением.

«Похоже, почти все готовы включиться, — говорит Майлз. — Если они ещё не участвуют, то очень хотят начать». То, что началось с нескольких соседей, которые время от времени организовывали разовые закупки продуктов, теперь превратилось в сеть примерно из 20 волонтёров, поддерживающих 150 семей. Майлз рассказывает, что он обсуждает дополнительные поездки за продуктами и всё остальное со своими двумя маленькими детьми. «Мне нужно объяснять, почему мы это делаем (доставки). Что люди боятся выходить из дома, что на людей нападают и их забирают просто из-за того, как они выглядят. Мне бы хотелось, чтобы мне не приходилось объяснять всю эту динамику пятилетнему и восьмилетнему ребёнку».

Лин, врач, говорит мне, что её двое подростков «потрясены, злятся и глубоко подавлены» тем, что происходит. Многие одноклассники её сына — иммигранты из Африки и Латинской Америки в первом или втором поколении. «Некоторые его друзья не ходят в школу, — говорит она. — У одного друга только что похитили отца — я именно так это называю».

Я встретилась с Лин в мексиканском продуктовом магазине на западной стороне Сент-Пола, где она покупала продукты для двух семей, с которыми её связали через «Соседи [помогают] соседям» (Neighbors Helping Neighbors). Организация возникла в середине декабря как местный проект взаимопомощи, который запустила группа друзей, а затем выросла в сеть из более чем 500 волонтёров. Они выполняют поручения, покупают продукты, собирают деньги на аренду и распределяют их семьям по всей агломерации.

Как и почти у каждого бизнеса в городах-близнецах, на двери продуктового магазина висят таблички: «агентам ICE вход запрещён без судебного ордера». Охранник замечает оборудование моего фотографа и просит нас подождать в тамбуре, пока он уточнит у руководства, можем ли мы зайти. В конце концов, весь этот кошмар начался с правого провокатора, вооружённого по сути лишь камерой. Внутри Лин набивает две тележки недельным запасом самого необходимого: луком, фасолью, яйцами, бананами, растительным маслом — и добавляет несколько вкусняшек.

«Я люблю брать детям что-нибудь сладкое», — говорит она и тянется за упаковкой шоколадного печенья.

Похоже, другие покупатели делают то же самое. Я вижу женщину в худи с новым принтом, который гласит: “It’s a Pretti Good day to defend the Constitution” («Сегодня отличный день, чтобы защищать Конституцию» — игра слов на фамилиях убитых Алекса Претти и Рене Гуд). Она спрашивает мужчину, нужна ли ему сегодня помощь с доставками. Он говорит, что его зовут Марко и показывает мне свой GoFundMe: там уже собрали больше 90 тысяч долларов, и он вместе с командой волонтёров на эти деньги покупает продукты и другие необходимые вещи — подгузники, наполнитель для кошачьего туалета, корм для собак — примерно для 300 семей. Марко взял на себя и другие задачи. Одна из женщин, которым он развозит еду, беременна и скрывается; Марко говорит, что связал её с акушеркой. Никаких признаков «сворачивания» операции, о котором объявил Хоман, он не видит.

«Они всё ещё здесь, — говорит он. — Они всё так же свирепствуют».

Даже здесь жизнь продолжается. Аренду нужно платить 1 февраля, как всегда. Прошло восемь дней со дня убийства Алекса Претти. За это время, по ежедневным наблюдениям Бенсона в аэропорту, как минимум 265 человек отправили в Техас на чартерных рейсах ICE. Стремясь избежать той же участи, неизвестное количество людей заперлось у себя дома; их отсутствие невозможно посчитать, потому что нет надёжного способа измерить пустоту.

«Очень много людей в этом месяце не смогли оплатить аренду», — говорит мне Кай Шелли, помощница городского совета. «Кто-то уже получил уведомления о выселении, кто-то еле-еле протянул этот месяц, но понимает, что в следующем не справится. Ситуация очень тяжёлая».

В середине января городской совет единогласно призвал ввести мораторий на выселения (в те недели между убийствами Гуд и Претти, когда число арестов ICE продолжало расти) но полномочия остановить выселения находятся у губернатора Тима Уолза, и он пока ничего делать не собирается. На заседании городского совета в прошлую пятницу Чугтай, лидер большинства, поставила под сомнение идею, что город может «выбраться из кризиса через GoFundMe».

«Это не значит, что нужно прекращать взаимопомощь, но единственное, что точно поможет людям сохранить свои дома прямо сейчас — это если мы поставим выселения на паузу, — говорит Шелли. — Взаимопомощь — это здорово, но она существует потому, что государство в некоторых ситуациях не может или не хочет подставить плечо».

Пока что жителям городов-близнецов приходится заботиться друг о друге самим. Очевидно, больше некому.

За три дня до срока уплаты аренды я сопровождала Кэт, волонтёрку из организации «Соседи соседям», которая отвозила конверт с наличными семье в центре Миннеаполиса. Имя Алекса Претти было написано баллончиком на бетонных стенках-барьерах вдоль шоссе.

«Сейчас особенно остро ощущается, насколько изменилась повседневная жизнь, — говорит Кэт. — И из-за опасности, которую несёт присутствие ICE, и из-за всей взаимопомощи вокруг. Люди полностью перестроили свой распорядок дня и недели».

Оккупация ещё не закончилась. Гантли, активист, который развернул сеть камер наблюдения, говорит мне, что, по его мнению, ICE выжидает до середины марта, когда у граждан Сомали должен истечь срок действия статуса временной защиты (Temporary Protected Status). Сообщается, что DHS прочёсывает пригороды в поисках пустых складов, которые можно переоборудовать под изоляторы временного содержания. За день до моего приезда в Миннеаполис ведомство попросило разрешения использовать базу Армейского резерва в Форт-Снеллинге (выведенную из эксплуатации военную базу рядом с аэропортом), чтобы разместить там агентов и хранить оружие. В мой последний вечер в городе я встречаюсь с небольшой группой активистов из числа коренных американцев, которые разбили лагерь напротив исторического форта, ныне музея. Те два акра земли (ок. 8 кв.м.), на которых мы стоим, каким-то образом оказались «пропущены» в череде федеральных договоров, через которые земли народов дакота и оджибве переходили к Соединённым Штатам. Эта земля до сих пор принадлежит индейцам дакота.

Они развели костёр и собираются здесь оставаться. Идея в том, чтобы создать тёплое место, где протестующие и те, кого отпускают после задержания в Уиппле (он находится меньше чем в миле отсюда), могли бы передохнуть и восстановиться.

Васу Дута, дакотский активист, говорит о прямой связи между операцией ICE в Миннесоте и лишением коренных народов их земли.

«Мы должны привлечь этих людей к ответственности за их действия, — говорит он мне. — Они фактически, по Конституции, нарушили присягу и развязали войну против нашего народа». Членов племенных правительств из племени оглала-сиу и народа навахо, по словам Васу, допрашивали и задерживали ICE даже после того, как те предъявляли документы, подтверждающие гражданство. В середине января женщину из народа мдевакантон-дакота задержали ICE, когда она наблюдала за агентами из своей машины. Сообщается, что один из агентов разбил её окна, а затем её удерживали в Уиппле 48 часов.

На заснеженной земле напротив Форт-Снеллинга поставили четыре вигвама. Они стоят в тени старого гарнизона, где чуть менее 200 лет назад, суровой зимой, держали 1 658 заключённых, в основном женщин и детей, в наказание за восстание дакота 1862 года. Сотни умерли от голода и болезней. Священник Епископальной церкви ходатайствовал о помиловании, и когда пришла весна, правительство погрузило большинство заключённых на пароходы и депортировало их в резервации в Небраске и Южной Дакоте. Генри Уиппл не смог спасти всех: из 303 человек, первоначально приговорённых к смерти, 38 мужчин-дакота были повешены. Это событие до сих пор остаётся крупнейшей массовой казнью в истории США. Федеральное здание Уиппла открылось в 1969 году, и активисты добиваются, чтобы имя епископа убрали с его стен, ещё со времён первого срока Трампа. Государственные юристы работают круглосуточно, чтобы удерживать иммигрантов запертыми в Уиппле, где им отказывают в еде и медицинской помощи.

В 1872 году, через десятилетие после войны с дакота, художник Джон Гаст представил работу, ставшую его самым известным полотном. «Американский прогресс» — это воспевание Гастом концепции «явного предназначения», визуальное воплощение триумфа поселенцев. Центральная фигура небольшого полотна — небесная дева в белом одеянии, ведущая пионеров всё дальше и дальше на запад. За ней тянется «цивилизация», а коренные народы бегут, спасаясь от её наступления. Этот новый мир железных дорог и телеграфных линий не может сосуществовать с тем, что было прежде. Параллели между прошлым и настоящим очевидны для любого, кто даст себе труд открыть глаза. Прошлым летом DHS опубликовало картину Гаста в своём аккаунте в X. «Вот наследие, которым можно гордиться, и родина, которую стоит защищать», — написало ведомство.

Примечания:

iICE – Иммиграционная и таможенная полиция США

iiГорода-близнецы (Twin Cities) — распространённое название агломерации Миннеаполис + Сент-Пол в штате Миннесота: два соседних крупных города, которые фактически образуют единый городской регион.

iCBP — Погранично-таможенная служба США

iiDHS — Министерство внутренней безопасности США

iДжордж Флойд (George Floyd) — 25 мая 2020 в Миннеаполисе погиб во время задержания: офицер Дерек Шовин более 9 минут удерживал его, прижав коленом к шее. Смерть была снята очевидцами и вызвала массовые протесты. Шовин был признан виновным в убийстве на уровне штата, также были федеральные приговоры по делу о нарушении гражданских прав.

iiФиландо Кастил (Philando Castile) — 6 июля 2016 в Фолкон-Хайтс (агломерация Миннеаполис—Сент-Пол) был застрелен полицейским Джеронимо Яньесом во время остановки автомобиля. Кастил сообщил, что у него есть оружие (на законных основаниях); его девушка вела трансляцию/видео после выстрелов. Яньеса оправдали, позже он был уволен; семья получила компенсацию по гражданскому иску.

iiiДаунте Райт (Daunte Wright) — 11 апреля 2021 в Бруклин-Сентере (пригород) был застрелен офицером Ким Поттер во время остановки и попытки задержания по ордеру. Поттер заявляла, что перепутала пистолет с тейзером. Присяжные признали её виновной в непредумышленном убийстве (manslaughter).

ivДжамар Кларк (Jamar Clark) — 15 ноября 2015 в Миннеаполисе был смертельно ранен полицейскими Марком Рингенбергом и Дастином Шварце; на следующий день умер в больнице после отключения от жизнеобеспечения. Дело вызвало протесты; федеральные власти позже отказались от предъявления обвинений.